PDF
Человек – это существо, не имеющее полноты и завершенности, обретающее полноту с помощью культуры. Продолжительный опыт бессилия с самого рождения приводит человека к его ограничениям и зависимости от окружающей среды. Таким образом, личность – это не автоматический результат генетической комбинации, а результат развития, т.е. взаимодействия с тем окружением, в котором эта личность рождается и вырастает. Из этого следует, что психопатология личности меняется так же, как меняется сам человек, в зависимости от социокультурной среды, в которой он формируется.
Возьмем метафору из биологии: тесная связь между фенотипом и генотипом, которая служит компасом в нашем умении жить хорошо. По мнению Дональда Винникотта невозможно вообразить ребенка, не связанного со средой. Он пишет: там, где есть ребенок, есть и материнская забота, а без нее не было бы ребенка. Затем Винникотт расширяет понятие окружающей среды и ее воздействия на развитие человека. Он пишет о том, что врожденные процессы взросления личности потенциальны для осуществления и нуждаются в благоприятствующей среде определенного типа и степени. Существуют значительные различия в потенциальной среде в зависимости от места и времени.
В 60-е годы, когда над человечеством нависла угроза атомной войны и ужас перед уничтожением планеты, Гарольд Сирлз подчеркнул ценность окружающей среды и развил предощущение Винникотта относительно слияния ребенка и матери и взаимодействия человека и окружающей среды, уделяя особое внимание тому, насколько вещи этого мира влияют на психику. Растительный мир, животные, архитектурные постройки, устройство дома внутри и за его пределами, предметы интерьера, обстановка – все это играет такую же значительную роль для формирования психики, что и отношения, социальная среда, и прежде всего, в детстве.
Сирлз считает, что внутри человека на сознательном и бессознательном уровне существует чувство связи со средой нечеловеческой, и описывает глубочайшее эмоциональное взаимодействие между процессами человеческими и процессами, происходящими в окружающей среде. И это чувство связи должно признаваться и поддерживаться человеком ради собственного психологического благополучия для того, чтобы ему легче было переносить свое экзистенциальное одиночество во вселенной.
Эту тему поднимали Жанин Пуже и Леонардо Вейнто, когда речь шла о наложенных друг на друга мирах: мире пациента и мире аналитика, каждый из которых пронизан социальными противоречиями, идеологиями. Поэтому невозможна отсылка к чистой динамике трансфера и контртрансфера, свободной от привязок, ссылок на культуру каждого из них, часто одних и тех же.
Личность – это не автоматический результат генетической комбинации, а результат развития, т.е. взаимодействия с тем окружением, в котором эта личность рождается и вырастает. Психопатология личности меняется так же, как меняется сам человек, в зависимости от социокультурной среды, в которой он формируется.
Кристофер Боллас приписывает объектам жизнеспособность, благодаря которой они становятся элементами трансформации, и подчеркивает, что зрелой становится
та личность, которая умеет опереться на предметы, вкладывая в них личное значение, используя их огромный потенциал, возможность обогащать бессознательную сохранность памяти, позволяющей нести в себе части себя и части другого. Так работает осмотический обмен между внутренним и внешним, между сознательным и бессознательным, между ментальной организацией и организацией общества, между природой и культурой. Переходы, перемещения туда-сюда внутреннего и наружного, пространства мысли и внешнего пространства, постоянное изменчивое формирование отношений между этими двумя территориями с помощью происходящих в них изменений, перестроек, превращаются в весьма деликатный процесс в этом двойственном интрапсихическом и межличностном регистре.
Мы окружены средой, мы дышим средой, зависим от среды, но в то же время мы держим ее в себе, в наших мыслях, мечтах, конфликтах, наших тревогах и страхах. Из постоянного обмена в этих взаимодействиях мы выстраиваем нашу способность представлять себе свою жизнь. Психоаналитик неизменно страдает психоаналитическим косоглазием, при построении психоаналитической идентичности ему нельзя никогда упускать из виду как центральный фокус своего наблюдения – внутренний мир и его внешние проявления, так и значимые коммуникации, связи с внешним миром. В состоянии идеального равновесия ему следует думать о человеке, способном проверять на себе, способном испытывать полную человеческую субъективность и, в то же время, полную расположенность по отношению к другому, и быть способным жить в одиночестве так же, как внутри каких-либо связей. А в состоянии провала, в состоянии неудачи человек узнает на собственном опыте, что его субъективность способна быть познанной, способна быть прожитой только при условии, что он исключает другого, воспринимая его как человека, который вторгается в его пространство, так же как связь может быть прожита исключительно через пассивную капитуляцию, пассивную сдачу себя объекту.
Короткое замыкание между реальным и символическим становится отличительной чертой многих психических функций, которые можно обобщенно определить как относящиеся к постмодерну.
Работы Сирлза о смысле связанности человеческого с нечеловеческим открыли путь рефлексии, которая вызвала новый интерес в 2000-х годах, когда такие темы как загрязнение и потепление климата становятся тревожно актуальными и формируется ощущение патологических защит, как на индивидуальном, так и на групповом уровне, которые не позволяют полностью и зрело осознать серьезность ситуации. Это сделало необходимой ревизию и реформу эпистемологии психоанализа, превращая нечеловеческую среду, понимаемую как сложное и интегрированное целое живых существ решающим фактором, определяющим фактором в психическом развитии индивидуумов. На планете Земля человек нуждается в окружающей среде, которая нуждается в человеке, который должен быть открыт взаимообмену с другими элементами культурной и биологической экосистемы.
Сегодня реальность все более виртуальна и является сценарием возможной мутации эго.
Необходимо признавать общие потребности, которые объединяют нас с другими видами и формами жизни: растениями, животными, минералами, с которыми мы делим на основе эмпатии и равновесия ресурсы нашей планеты, избегая антропоцентрического колониализма и делая так, что каждый участник этой цепочки создает условия для общей жизни на планете. Поиск точек соприкосновения и возможностей для влияния друг на друга необходим для создания почвы для роста и обогащения различных языков. Он подразумевает другое структурирование языка и опыта. Совместное мышление требует создание формы бессознательной мысли, которая, удерживая вместе мышление и чувствование двух людей, позволяет им думать и чувствовать так, как ни один из них не мог думать и чувствовать в одиночку. Если распространить эти наши размышления на встречу между различными областями знания, мы можем сказать, что диалог между научными и культурными языками может состояться, если они сделаются гостеприимными и смогут вместить размышления и ощущения других, чтобы иметь возможность видеть, сновидеть их, думать о них и перепридумывать их и, таким образом, сделать возможным структурирование различных других и оригинальных форм языка и опыта, которые не представляют собой сумму языков и опыта исходных, но образуют свою конфигурацию и свою собственную самостоятельную и неповторимую жизнь.
Бывало, что у нас, психоаналитиков, возникал соблазн ссылаться на некий внутренний, мифический и мифологизированный мир, в котором мы разбирались и который мы могли толковать, мир, принадлежащий человеку, оторванному от ландшафта, которому он придал форму защиты от жизненных событий и непредвиденных обстоятельств реальной истории, от зыбкости ее границ. Все больше обретает черты тот психоанализ, который, несмотря на теоретический корпус, внушителен, сложился на уровне нескольких слоев во времени, способен обогащаться теоретически и клинически посредством контакта с другими культурами и становиться живым и эволюционирующим организмом, способным, таким образом понимать и представлять себе, какое человечество формируется или, лучше сказать, какое человечество мы строим. Меняются и психоаналитики, и пациенты, и психопатологии, меняются и то, как мы к ним относимся.
Истерия времен Фрейда, основанная на вытеснении желания, уступила место расстройствам характера, затем все более и более тяжелым пограничными формам, нарциссическим расстройствам, перверсиям, откровенным психозам. Все эти конфигурации, которые, хоть и по-разному, предполагают непосредственный контакт и присвоение объектов удовлетворения.
Интернет – это не только пространство, предлагающее новые ресурсы для творчества и взаимоотношений, оно часто выступает в качестве инструмента для визуализации самых темных и наименее интегрированных аспектов личности отдельного человека.
В современной клинической практике нам все время приходится иметь дело с пациентами, у которых преобладают защиты отрицания и расщепления, а также схемы интернализованных объектных отношений, характеризующиеся фрагментарными или слившимися репрезентациями Я или объекта, что выражается в нарциссических и пограничных патологиях. Можно вспомнить здесь расстройства пищевого поведения, наркотическую, токсическую, алкогольную зависимость, азартные игры, зависимость от работы, педофилию и формы транссексуализма, в которых часто именно тело передает душевную боль, которая не может быть трансформирована в мысль. Например, все чаще мы можем наблюдать овеществленную, лишенную чувственности, десенсуализированную сексуальность: субъекты становятся простыми предметами, простыми объектами взаимных ожиданий сексуальных действий по логике вседозволенности, на первый взгляд, кажущейся освободительной, которая приходит на смену старой сексофобной морали. Следует также выделить стремление к легкому обогащению, компульсивное потребление и желание немедленного нарциссического достижения целей, учитывая также скорость обмена, торговли, коммуникации, определенную глобализацию экономики, наличие интернета. Чрезмерность становится трендом, отсылая больше к проступку, преступлению границ, чем к обязательству, и отсылая больше к предписанию, обязательству, чем к соблюдению границ.
Возникает особая форма насилия – непрозрачность безразличия, апатия, проистекающая из привыкания к размноженным, повторяющимся образам, в которых другой уже не человек, а лишь тело.
Короткое замыкание между реальным и символическим становится отличительной чертой многих психических функций, которые можно обобщенно определить как относящиеся к постмодерну. Эти психопатологические конфигурации проявляются более часто и более интенсивно в фазах быстрой мутации какой-либо культуры, когда гаранты обрамляющих или основополагающих структур нашего общества исчезают, отпадают, когда, как это происходит сегодня, человек уходит из своей среды.
От проживания чувства и бытия мы перешли к форме видимости, публичности без внутреннего наполнения, к поиску внешнего вида. За этим внешним видом скрывается даже не нарциссизм, а расположенность к проявлению себя вовне, к ретрофлексии без глубины. Своего рода такая пиаровская, рекламная наивность, в которой каждый становится импрессарио своей собственной внешности, своего собственного внешнего вида. Look, понятие внешности, отсылает к фетишизации собственного внешнего вида, а, следовательно, собственного тела в своей целости, а не только какой-то его части. Прослеживается поверхностное гедонистическое выпячивание напоказ, основанное на немедленном идеальном и полноценном удовлетворении, получении удовольствия посредством постоянного, непрерывного контакта с приносящим удовлетворение предметом. Изображение немедленного удовлетворения, все чаще выставляемое онлайн, а, следовательно отсутствие его отсрочки, возможности его отсрочки узурпировало пространство подлинности.
Кроме того, мы наблюдаем увеличение скорости рассеивания и получения опыта, впечатлений по сравнению со временем, которое необходимо для их переработки. Преобладает телевизионный эксгибиционизм, превращенный в шоу по отношению к телам и чувствам, вместо сдержанности, приличий и необходимой защиты своей интимности, переход от телесности, физической материальности к иллюзии и эфемерности. Во время пандемии и изоляции повысилось количество просмотров сайтов с педофилической порнографией. Эти просмотры характерны для взрослых и подростков. А также увеличилось количество сексуализированных фотографий, размещенных подростками. В последнее время участилось такое явление как candy girls – это маленькие девочки и молодые девушки, которые раздеваются перед веб-камерой или продают свои изображения в чувственных эротических позах в целях сексуального соблазнения. Такие способы выставления напоказ своего тела в сети, которые также связаны с потребностью в признании и подтверждении в неуверенном возрасте – предподростковом и подростковом – способствуют все более распространенному явлению – цифровой детской порнографии. В медийном сообществе сейчас наблюдается много патологии.
Новые технологии сделали возможным создание и заселение целых вселенных опытом, оторванным от материальных и конкретных пространств, измерений, они заполняют пространство между иллюзией и реальностью, они помогают усиливать или расширять психические и сенсорные способности настолько, что это новое пространство можно определить как технологии разума или психотехнологии. Виртуальные технологии, размывая разницу между тем, что объективно, тем, что субъективно и тем, что иллюзорно, между тем, что внутри и тем, что снаружи, неизбежно оказывают преобразующее воздействие на наш образ мышления.
В обществе постмодерна конституирующая пустота и возможность деконструкции любой идентичности сочетаются с отсутствием предела, в высокой степени заданным виртуальностью коммуникативного опыта. И нужно снова ставить под сомнение наши теоретические модели психосексуального развития, в которых преобладают линейные и обязательные последовательности, в которых формируются и распадаются организации, подверженные постоянному переустройству. Сегодня реальность все более виртуальна и является сценарием возможной мутации эго.
Интернет – это не только пространство, предлагающее новые ресурсы для творчества и взаимоотношений, оно часто выступает в качестве инструмента для визуализации самых темных и наименее интегрированных аспектов личности отдельного человека.
Для некоторых пациентов использование интернета может выполнять функцию формирования выражения и формулирования бессознательных конфликтов, показывая части себя, которые иначе остались бы в тени, и способствовать построению особой формы реальности, которая рискует превратиться в сон, вызывает онейризацию эмпирического мира и подпитывает логику воображения, которое, по сути, носит характер эмоциональный и бредовый.
Пассивный зритель может наблюдать без эмоционального участия, вследствие чего возбуждение возникает только в присутствии бездушного демонизированного предмета. Граница между одушевленным и неодушевленным исчезает. Все смешивается в дискурсивную циркулярность без всякого смысла, где всякая вещь становится эквивалентной и остается безразличной, не имеет значения в присутствии постоянного и нескончаемого потока бессмысленных или, по крайней мере, взаимозаместимых символов. Таким образом, возникает особая форма насилия – непрозрачность безразличия, апатия, проистекающая из привыкания к размноженным, повторяющимся образам, в которых другой уже не человек, а лишь тело. Зло распространяется по поверхности наших жизней, пропитывает их собой и становится чем-то повседневным и больше не вызывает скандала.
Мы, по сути, находимся в положении заложников времени, которого как будто все время не хватает, оно становится все более ускоренным и сжатым.
Трудности, которые мы испытываем в том, чтобы различать одушевленное и неодушевленное, реальное и виртуальное, доминирование компьютера как тренировка контроля над другим проживаются как невитальность, неспособность испытывать эмоции и чувства, кроме тех, которые могут быть нарциссически приписаны индивиду. Все это может быть элементами, предвещающими аутистический всемогущий уход.
Быстрота и неспешность. В современной экономической модели динамика обеспечивается продуктами, в первую очередь, технологическими, которые все больше и больше способны обеспечивать лучшие показатели, но быстрее выходят из строя, чем в прошлом. Поскольку они имеют заданное устаревание, они заменяются новыми продуктами, которые поддерживают бесконечный рост рынка и которые посредством триумфа одноразового подпитывают потребительское видение существования. По мнению Джеймса Хиллмана, американского юнгианского психолога, дежурное слово каждого сообщения сейчас: asap – as soon as possible – как можно быстрее: быстрая еда, быстрое преодоление очереди, быстрая перемотка, полный вперед. Мы наблюдаем умерщвление чувств, любопытства, исследования, наблюдаем уменьшение даже времени на употребление, на освящение ритуалов приема пищи, и здесь очень значителен переход от фастфуда к еде, которая употребляется на ходу, в спешке. Мы, по сути, находимся в положении заложников времени, которого как будто все время не хватает, оно становится все более ускоренным и сжатым. Аберрации фастфуда затронули даже пищу, которую мы употребляем в раннем детстве, она вся от ромашкового чая до манной каши – быстрого приготовления, а значит, лишена времени на готовку, позволяющую на какое-то время погрузиться в состояние сна, способствующее постепенному воспроизведению чувства реальности.
Искусство рассчитывать время, давать себе нужное каждому из нас время, сегодня это искусство все тяжелее практиковать в связи с новыми технологическими средствами, которые обращают нашу жизнь в мир непосредственной спонтанности, в измерение мгновенности. Отношения со временем отдают предпочтение синхронной встрече здесь-и-сейчас, время короткое превалирует над долгим, как хаотичное, лихорадочное переключение каналов и бродяжничество, кочевничество превалирует над постоянством. Связь поддерживается в актуальности, избегает истории, поскольку есть уверенность, что будущее невозможно определить, и это – единственная уверенность.
В психоанализе необходимость распоряжаться долгим временем интроспекции сохраняет центральное значение.
В психоанализе необходимость распоряжаться долгим временем интроспекции сохраняет центральное значение. Речь идет о как будто бы мертвом времени ожидания эволюции, Андре Грин называет его «мертвым временем анализа», но я предпочел бы обозначить это время как живое время, которое сопротивляется поспешности и нетерпеливости. Старая байка гласит: английский аристократ и его богатый иностранный гость обсуждают необъятную лужайку перед его замком и происходит следующий диалог. Гость спрашивает: а как у вас получаются такие великолепные газоны, в чем ваш секрет? Лорд ответил: необходимо стричь траву, поливать и раскатывать. Гость уже хотел сказать, что это очень простые процедуры. И тут лорд добавил: это все нужно делать каждый день, по крайней мере, 200 лет.
Сеттинг и его реорганизация. Аналитический сеттинг состоит из физической и функциональной среды, в которой происходит процесс анализа, и эта среда позволяет ему развиваться. Также он состоит из организационных правил, устанавливаемых так называемым аналитическим контрактом: расписание, частота, продолжительность и порядок оплаты, все праздники и т. д., и из правил взаимоотношений, которые опосредуют отношения между аналитиком и анализандом, делая эти отношения возможными в заданном пространственно-временном контексте. Сеттинг, подобно театральным декорациям и сакральным пространствам, является необходимым артефактом, но с самого начала подвержен воздействию истории. Опасность заключается в том, что мы можем забыть о его историчности и его месте во времени и отождествить шаткую временную структуру нашего взгляда с реальностью вообще. Изменение и эволюция техник, будь то психоаналитические или психотерапевтические техники, определяют различие между построением и распределением пространства, задуманного для психоаналитического сеттинга, которое, заимствуя метафору Мориса Мерло-Понти, можно сравнить с темнотой в кинотеатре, представляемой как должное, но представляющей собой непременное условие для того, чтобы насладиться просмотром фильма.
Необходимое переустройство сеттинга может потребоваться не в связи с дерегуляцией, т.е. с ортактическими модальностями, не уважающими технические правила, применение которых поддерживает аналитические отношения, а посредством установления правил в гибких или жестких модальностях; переустройство сеттинга касается того способа, которым третья сторона – закон – представлена в этих отношениях. Со временем развилась бОльшая гибкость психоанализа, которая основана на признании неизбежности и ценности процесса переговоров, которые происходят в каждой аналитической паре. Современная актуальная психоаналитическая сцена свидетельствует о смещении в сторону большей скромности, неприхотливости. Такая скромность, смиренность отражается в толерантности по отношению к неопределенности, как в нашей профессиональной литературе, так и в часы проведения сессий. Психоаналитик не может игнорировать изменения, которые произошли на всех уровнях, как в том, что касается форм и качества повседневного опыта, так и в воздействии на отдельных людей новых форм жизни. В субъектах возникает новая чувствительность, обновляется восприятие пространства-времени и взаимоотношений с другими.
Сеттинг, подобно театральным декорациям и сакральным пространствам, является необходимым артефактом, но с самого начала подвержен воздействию истории.
Здесь можно поговорить и об увеличении разводов в семьях, и о большем использовании услуг различного персонала, присматривающего за ребенком, и о появлении расширенных семей — все это психоаналитик должен учитывать. Таким образом, классический аналитический сеттинг, который сегодня совсем не является априорным, определяется в ряде случаев как ситуация, которую необходимо готовить с заботой и вниманием, с последующим переструктурированием. В других случаях – как ситуацию, которую необязательно следует считать оптимальной, по крайней мере в некоторых параметрах. Принятие во внимание внешних факторов в наших институциях и нашей частной практике не должно означать неадаптивную уступчивость по отношению к ним. Однако это может способствовать процессу медленного и горького переосмысления и даже оплакивания былых позиций, для которых был характерен определенный нарциссизм и закрытость по отношению к окружающей социальной реальности. Такие позиции были характерны для определенных исторических устоев в психоанализе.
Во время пандемии коронавируса, когда пациенты не могли попасть в кабинеты психоаналитиков, стала очевидной потребность глубже исследовать значение тех мест дома, тех частей комнаты, мебели, картин, предметов обстановки, которые пациенты показывают аналитику на психоаналитических сессиях в режиме онлайн. Возникает вопрос, почему клиенты выбирают именно такие образы, которые, возможно, считаются более официальными, безликими, и, в свою очередь, не показывают другие, которые, возможно, воспринимают как слишком интимные, и в какой степени этот выбор входит в аналитические отношения как фигура вытеснения, не только посредством снов, которые рассказываются на кушетке пациентами в кабинете, но и в снах аналитика, которые вступают в непосредственный контакт с аспектами реальности пациента.
Через психоаналитические отношения происходит непрерывное наделение новыми смыслами прошлого, которое способствует возможности и шансу, что пациент осуществит реконструкцию собственной истории, освобожденной от деформации невротических защит и ложных воспоминаний.
Между прошлым, настоящим и будущим. Все более очевидным становится ослабление вплоть до исчезновения переходных состояний, колебаний, промежуточных мест между различными экзистенциальными состояниями и фазами, которые позволяют осуществлять физиологические переходы состояния с ритмом и модальностями, подходящими потребностям человека. Сокращение вплоть до полного исчезновения обрядов перехода, которые отмечают стадии перехода, как будто стремится стереть время сомнения и время ожидания, время необходимого переузнавания себя, чтобы трансформироваться. Сложность и встроенность различных детерминантов старого и нового и несомненные, неопровержимые разрывы континуума между прошлым, настоящим и будущим помогли бы нам избежать упрощений, как тех, которые подвержены избыточной ностальгии и желания вернуться в былые времена, чтобы снизить или даже вовсе избежать психической травмы, определенной происходящим стимулом от столкновения с новым, разрушая воспринимаемое, сводя его к уже известному и опробованному, так и тех, которые страдают горизонтальностью, на первый взгляд, без прошлого, отрицая его значимость в том, что касается возможной проработки, и позволяя нам надеяться на восстановление реалистичной диахронии событий.
В психоанализе, с одной стороны, необходимо проверить и подтвердить присутствие прошлого в настоящем, т. е. понять, как события и переживания из исторического прошлого активно и бессознательно влияют на текущую жизнь. С другой стороны, через психоаналитические отношения происходит непрерывное наделение новыми смыслами прошлого, которое способствует возможности и шансу, что пациент осуществит реконструкцию собственной истории, освобожденной от деформации невротических защит и ложных воспоминаний.
Психоанализ не может дать заранее упакованные и утешительные ответы на столь сложные проблемы, которые затрагивают политические, экономические, социальные взгляды и решения, но может помочь нам поразмышлять над вопросами, которые ставят отдельные люди и сообщества, избегая упрощенных и успокаивающих коротких путей.
Психоаналитики должны принять на себя недвусмысленную гражданскую миссию, явную политическую позицию, лишенную какой-либо неоднозначности по отношению к срочной потребности сохранить и взять на себя заботу о мире.
Психоаналитик не может игнорировать изменения, которые произошли на всех уровнях, как в том, что касается форм и качества повседневного опыта, так и в воздействии на отдельных людей новых форм жизни.
Психоаналитики, в свою очередь, должны возродить в самих себе способность думать и мечтать о лучшем будущем, посвятить себя и внести свой вклад в укрепление чувства меры и поддержания достаточно хорошей качественной жизни, в которой может быть пространство для любви и творчества, противостоять магическому, иллюзорному мышлению и не отворачиваться от неприятных аспектов существования, а смотреть на них честно и искренне.
P.S. Доклад Козимо погрузил слушателей в различные размышления, 10-минутная дискуссия была яркой и насыщенной, на многие вопросы не хватило времени и пространства, поскольку необходимо было соблюдать регламент конференции. Обсуждения продолжились в перерывах.
Однако один вопрос из зала удалось обсудить более подробно. Он звучал так:
Козимо, вы подняли ряд очень важных вопросов, которые беспокоят, наверное, нас всех в силу того, что кажется, что они сейчас малоуправляемые, на самом деле, мы как будто боимся про них говорить. Много важных моментов Вы затронули, один я хочу прокомментировать, потому что я работаю, как со взрослыми, так и с детьми. Сейчас дети из-за легкого доступа к интернету очень рано начинают смотреть просто порнографию, независимо от того, насколько тема секса представлена в семье. И очень часто родители с удивлением узнают, что и девочки, и мальчики уже лет в 8-9 уже смотрят достаточно жесткое порно. И у меня вопрос. Я думаю, что действительно дети, сталкиваясь с тем, о чем не говорят с родителями, фрустрированы, однако сам просмотр этих фильмов их возбуждает, т. е. они начинают на фильмах залипать и пытаются это отыграть. Очень часто этот Ящик Пандоры уже открыт, и когда родители обнаруживают эти проблемы, они сталкиваются с тем, что ребенок уже в процессе, это невозможно развидеть, это невозможно забыть. Что вы думаете по этому поводу?
Козимо: Что касается детей, я говорю о детях, начиная с 2-3 лет, сейчас действительно они получают доступ в интернет наедине с планшетом, очень легко погружаться в такой самогипноз. И они смотрят все, что угодно, залипают на все, что угодно. И если, например, ребенку не хочется есть много пищи, то за планшет он съест все, что угодно. Но из-за этого исчезает время колебаний, когда, например, ребенка отлучают о груди, нужно какое-то время, чтобы он привык. Сначала он не хочет, матери нужно набраться сил и терпения, чтобы ребенка отучить. И ребенок в контакте с планшетом, с интернетом находится в таком состоянии гипноза. И тогда он способен испугаться изображений, образов, которые видит, но не понимает, что происходит и боится разговора с родителями. Или, как говорила коллега, возникает пространство секретов, скрытности, где ребенок получает представление о сексе исключительно как о взаимодействии тел. Нет никаких ухаживаний, никакой взаимности, совместности. Получается такая эра сексуализации.
