PDF
«Счастье, как феи: и то, и другое суть иллюзия на уровне реальности и реальность на уровне воображения.»
К. Парат
Я полюбила футбол около десяти лет назад после смерти отца. Мне очень понравилось смотреть как красавцы бегают за мячом, но также потому, что я могла таким образом почувствовать и сохранить в себе то самое удовольствие, которое когда-то испытывал мой отец, наблюдая за матчем. Моя мать часто рассказывала мне с очаровательной долей кокетства, как в начале их брака она сопровождала моего отца на стадион, «чтобы порадовать его», именно так она говорила. И сейсас я с большой нежностью вспоминаю свое детство: вечер, по телевизору показывают матч, играет команда, за которую болел мой отец, все разговоры только об игре. В то время был только один телеканал и не было интернета, и все смотрели вместе одну программу. Весьма часто мы проявляли великодушие и позволяли ему посмотреть матч, как будто делали подарок ребенку, дозволяя ему насладиться моментом удовольствия. Тогда я и представить себе не могла, что, позволяя отцу испытывать удовольствие, я взращиваю в себе Эдипово удовлетворение: я тоже, как и моя мать, могу разделять удовольствие отца! Какое счастье!
(Ghislaine Szpeker)
Так много звезд и планет должны совпасть, чтобы обрести достаточно любви к себе, чтобы чувствовать себя достойными даров, которые жизнь, судьба или Бог преподносят нам на пути.
Когда он умер, я совершенно естественно и в то же время совершенно неосознанно начала с удовольствием смотреть футбольные матчи. И сегодня я по-прежнему нахожу в этом удовольствие, несмотря на некоторую нотку вины….
Это момент радости, которую я делю с моим отцом… Столько звезд и планет должно совпасть, чтобы мы позволили себе быть счастливыми, так много элементов необходимо, чтобы позволить себе чувствовать радость, иметь право на счастье. Прежде всего, необходимо успешно пройти сценарии, продиктованные изначальными фантазиями: возвращение в материнское лоно, знаменующее собой поиск утраченного идеала, разрешение Эдипа, дающее возможность выйти с высоко поднятой головой из унижения, которое возникнет от чувства бессилия, ничтожности, от которых ребенок защищается, играя во взрослого. А еще нужно уметь идентифицировать себя, хотеть быть большим, как папа, а не вопреки ему, по-прежнему нужно, чтобы существовало принимающее лоно, в которое можно вернуться в мечтах!
Счастье часто воспринимается как подношение или жертвоприношение, за которое мы всегда должны парадоксальным образом платить цену, точно так же, как мы должны были быть послушными, чтобы заслужить подарки Деда Мороза!
Так много звезд и планет должны совпасть, чтобы обрести достаточно любви к себе, чтобы чувствовать себя достойными даров, которые жизнь, судьба или Бог преподносят нам на пути, — существует так много названий, которыми можно обозначить, символизировать происхождение этого дара, этого приношения. Так много звезд и планет, чтобы позволить себе вообразить, что мы заслуживаем, имеем право получать подарки, испытывать от них удовольствие, чувствовать удовлетворение... Счастье так часто воспринимается как подношение или жертвоприношение, за которое мы всегда должны парадоксальным образом платить цену, точно так же, как мы должны были быть послушными, чтобы заслужить подарки Деда Мороза! Если мы должны показать, что достойны подарка — такой подарок обходится слишком дорого.
Изначальная фантазия о полноте, унаследованная от филогенеза, подпитывается иллюзией утраченного рая. Из внутриутробной встречи матери и ее плода формируется иллюзия слияния и полноты: «Если Она и я — одно целое, я не могу не иметь Ее!». Надежда на воссоединение с этой частью себя в Ней является мощной движущей силой доверия, сначала к другому, затем к себе и затем к будущему. Надежда порождает доверие, которое в значительной мере означает способность к счастью. Удовольствие исходит от начала жизни священного объекта. Созданная и существующая грудь, источник жизни и удовольствия, изначально определяет переходное пространство, которое будет сакрализовано как нирвана, воображаемое как место полноты и единения. Все это нужно для облегчения состояния беспомощности младенца, которое Фрейд называл Hilflosigkeit, что-то вроде ощущения «один в целом мире». Это место, эта метафора счастья, является местом постоянства за пределами темпоральности, местом полноты, лишенным всякой амбивалентности и всякого конфликта, райским садом, иллюзорное совершенство которого символизирует воображаемое единство с первичным объектом привязанности, начиная с беременности. Это представление о прошлом иллюзорном совершенстве является плодом построения изначальной фантазии, призванной компенсировать уязвимость младенца в начале жизни, то есть его абсолютную зависимость.
Если мы должны показать, что достойны подарка, — такой подарок обходится слишком дорого.
«Потерянный рай» — рай для двоих. Счастье, испытываемое матерью при общении с младенцем, — счастье, физиологические медиаторы которого запрограммированы генетически, — связано с возникновением ассоциативных ощущений, которые, по большей, части являются предсознательными или бессознательными. Таким образом, ребенок может переживать и усваивать определенные эмоциональные состояния посредством контакта с матерью — состояния, которые он может воскресить в течение жизни посредством воображения, в периоды, когда испытывает нехватку или потребность, при условии, что соматические и психоаффективные события не препятствуют этому регрессивному пути.
Ожидание счастья питается этой проекцией в будущее воображаемого прошлого, воображаемой полноты, которая постепенно обретает элементы реального удовлетворения. Эти элементы удовлетворения, которые можно буквально «съесть», интроецировать, будут созданы/обнаружены в промежуточном пространстве между матерью и младенцем.
Именно это внутреннее переходное пространство будет задействовано, когда дары жизни, в свою очередь, будут созданы/существовать. К таким пространствам я причисляю аналитическое пространство переноса.
Совсем как грудь, иллюзию создания которой необходимо иметь, чтобы быть уверенным, что она будет существовать и дальше, иллюзия создания достаточно хороших объектов — это первая звезда, которая выстраивается в этом созвездии, чтобы смочь вообразить, поверить, что человек заслуживает быть достаточно счастливым, пусть даже всего лишь на мгновения!
Наши мысли обладают терапевтической силой, поскольку они компенсируют несовершенства реальности. Роль аналитика заключается в поддержке этой терапевтической силы посредством поддержки мыслительного аппарата — вокруг конкретного, инкапсулированного содержания или в более общем плане — чтобы не только вернуться назад по ходу жизненной истории, но и присвоить эту историю, сделав ее проектом, намерением.
Совсем как грудь, иллюзию создания которой необходимо иметь, чтобы быть уверенным, что она будет существовать и дальше, иллюзия создания достаточно хороших объектов — это первая звезда, которая выстраивается в этом созвездии, чтобы смочь вообразить, поверить, что человек заслуживает быть достаточно счастливым, пусть даже всего лишь на мгновения!
В лучшем случае иллюзия Нирваны, идеала происхождения, будет утеряна при столкновении с инаковостью во время фазы разочарования, что позволит ребенку болезненно, но неизбежно пережить свою неполноценность и кастрацию. Однако останется след, он породит воспоминания, необходимые для последующих воссоединений. Ощущение существования в мире основано на этой сепарации, которая одновременно структурирует и вызывает тревогу, на этой первой связи, которая разрывается в попытке бесконечно на протяжении всей жизни воссоединиться, чтобы посредством чувственных встреч найти/снова найти эту часть себя, вырванную при сепарации. Влечение, которое слепо ведет к этому воссоединению с утраченным объектом, стремится к единству и снижению напряжения, вызванного разрывом. Именно этот парадокс приведет Фрейда ко второй топике и введению влечения к смерти в его теоретические построения. Поиск объекта, заимствованного из первичного нарциссизма, объекта, необходимого для реализации цели единства, является поиском идеала, который питает фантазм, ведущий к удовлетворению на протяжении всей жизни. Этот поиск воссоединения необходим для направления либидо на объекты мира.
Таким образом, счастье можно рассматривать как противоположность первичному горю, как желание воссоединения с первым объектом, но также и со всеми остальными, включая эдипальный объект. Более того, горе часто подготавливает путь для любви, и наши пациенты часто приходят к нам, сами того не осознавая, именно за тем, чтобы мы помогли им горевать. Возможность смещения либидинальной инвестиции с утраченного объекта на аутоэротический внутренний объект компенсирует объектную потерю нарциссическим приобретением и способствует построению счастливого Я по образу удовольствия раннего Я.
Надежда порождает доверие, которое в значительной мере означает способность к счастью.
По мнению Б. Грюнбергера, французского психоаналитика венгерского происхождения, нарциссическая полнота — это воссоздание контейнера и содержания, изначально пережитых в утробе матери.
Если иллюзия создания достаточно хорошего «Я» и достаточно хороших объектов защищает от риска думать, что можно создавать только плохие объекты, копирующие плохой внутренний объект, то можно ли в таком случае снова найти объект, который ранее не был найден? Можно ли его воссоздать, если его невозможно было создать? Другими словами, может ли он существовать, если изначально его не было? О каком воссоединении идет речь, если основной объект ни на что не годен? А как насчет иллюзии, когда первичный объект привязанности может быть недостаточно хорош, когда он не может породить эту фундаментальную нарциссическую динамику, позволяющую субъекту интроецировать либидо объекта, чтобы подпитывать добродетельную спираль доступа к эмоциональной амбивалентности, то есть способность любить и ненавидеть один и тот же объект, необходимый для выживания и удовлетворения?
А как быть с иллюзией, если эта динамика отношений, которая подпитывает как чрезмерно требовательный зарождающийся нарциссизм, так и вполне реальную потребность в импульсивном удовлетворении в качестве разрядки и достижения цели, не может начаться?
Возможность смещения либидинальной инвестиции с утраченного объекта на аутоэротический внутренний объект компенсирует объектную потерю нарциссическим приобретением и способствует построению счастливого Я по образу удовольствия раннего Я.
Как же тогда мы можем сформировать достаточную любовь к себе, достаточно основополагающую веру в нашу способность, в нашу компетентность создавать достаточно хорошие объекты, несущие в себе обещание некоего счастья, некоей полноты, даже если этот опыт не был прожит? Всегда труднее отказаться от плохого объекта, прожить горевание по плохому родителю, плохому супругу, потому что потеря плохого объекта вновь пробуждает первоначальную рану беспомощности, которая никогда не была достаточно залечена и смягчена, никогда не была достаточно либидизирована.
Сепарация в этих обстоятельствах синонимична ампутации части себя, поскольку любимый человек недостаточно дифференцирован, он остался слитым, и его качества не смогли быть интроецированы в его собственное интимное пространство, составляющее его субъектность.
Если влечение не может найти объект, необходимый для его удовлетворения, оно истощается. Что это значит? Как именно истощается влечение? Как мы уже упоминали ранее, иллюзия полноты становится еще более сильной при отсутствии опыта эмоциональной безопасности. Двигатель, создающий эту иллюзию, работает на полной скорости, но без всякой цели, поскольку он ищет объект, который позволил бы разрядить возбуждение. Он будет останавливаться на иллюзорных, идеализированных объектах удовлетворения, поскольку они необходимы для разрядки.
Когда первичный объект привязанности не существовал в достаточной степени для эффективной интроекции, замещающими объектами разрядки становятся объекты, которые обманывают, имитируют, пародируют первичный объект.
Когда первичный объект привязанности не существовал в достаточной степени для эффективной интроекции, замещающими объектами разрядки становятся объекты, которые обманывают, имитируют, пародируют первичный объект. Он во многом воображаем из-за факта своего отсутствия и дефицита, порождаемого этим отсутствием. На основе этого непостоянства выстраивается защитное расщепление, которое пытается интериоризировать хороший объект, чтобы дистанцироваться от плохого объекта — токсичного или отсутствующего, — который вполне реален. Парадигматический объект и вызванные им аффекты разграничивают память и сценарий, составляющие субъект.
Замещающие объекты остаются в некотором роде вне психики, не находя своего имаго в ядре, поскольку ядро было его лишено, и эти объекты, таким образом, остаются неспособными удовлетворить влечение, которое остается ненасытным, при этом удовлетворение возможно лишь иллюзорным, точечным или адгезивным образом, то есть при поверхностном соприкосновении, без проникновения в глубину. Из-за этого отсутствия соответствующего и удовлетворяющего опыта в ранних отношениях, то есть отсутствия изначального удовлетворения возникает защита посредством расщепления и идеализации себя и объекта, которая артикулируется с помощью защитной рационализации, оправдывающей недостатки объекта.
И снова: объект остается идеализированным, чтобы надежда на его удовлетворение и получение удовлетворения от него могла сохраняться, и следовательно сам субъект не заслуживает удовлетворения.
«Заслужить счастье, заслужить хороший объект» — значит рационализировать попытку вернуть себе контроль над ускользающей реальностью, значит продолжать верить, что хороший объект может существовать, что в моих силах заставить его наконец появиться… чтобы продолжать подпитывать хрупкое нарциссическое ядро, ищущее признания.
Счастье не является психоаналитическим конструктом, и Фрейд говорит о нем довольно пессимистично, подчеркивая его преходящий и иллюзорный характер, и преобладание потребности в облегчении страданий и неудовольствий как первичную потребность.
«То, что мы называем счастьем, — говорит он, — в самом строгом смысле является результатом довольно внезапного удовлетворения потребностей, достигших высокого напряжения, а это возможно, по своей природе, только в форме эпизодического явления.» [Фрейд « Недовольство культурой»]. Для Фрейда счастье соответствует реализации инфантильного желания. Но можно также рассматривать счастье как аффект, как аффективное состояние, которое включает в себя внутреннюю организацию, порождающую чувство всемогущества и нарциссического триумфа, характеризующуюся состоянием завершенности и в этом смысле отличную от удовольствия, в то время как эмоция вызывается событием и опытом отношений.
Ненависть необходимо разрядить, вывести наружу в различных формах: от разрядки через поведение или действие до навязчивого повторения. И на протяжении всей жизни страх перед собственной агрессивностью, то есть перед своими влечениями, своими желаниями, своим любопытством, своим аппетитом… этот страх остается активным (как в случае с пациентами, которые приходят на сеанс, чтобы «опорожнить свой мешок», «все вывалить»).
С этой точки зрения объект привязанности, как и архаичный объект, имеет ценность не только реального, но и нарциссического объекта. Любая психическая динамика предполагает интеграцию по мере развития защитных механизмов, напряжений и импульсов детства. Детские желания реализуются по-разному в зависимости от воплощений индивидуальной эволюции, создающих тягу или отсутствие стремления к счастью.
Счастье, как аффект, может принимать острую и преходящую форму или же более продолжительную; таким образом, оно будет характеризоваться встречей в настоящем между воспринимаемой реальностью и фантазмом, между внешним объектом и внутренним объектом, соединением возможности наделения текущих восприятий предсознательными или бессознательными ассоциативными цепочками элементов из прошлого, способствовавших построению внутренних объектов. По этим причинам некоторые люди более склонны к моментам счастья, а другие — к периодам стастья.
Более того, связи между счастьем и ментализацией весьма изменчивы: «Оно может не сопровождаться какой бы то ни было репрезентацией, но может объединять самые богатые репрезентации с эмоциональным опытом и составлять живой узел, в котором объединяются состояния и модификации самого тела, представлений, памяти, языка и проекта» — говорит психоаналитик Катрин Парат.
Замещающие объекты остаются в некотором роде вне психики, не находя своего имаго в ядре, поскольку ядро было его лишено, и эти объекты, таким образом, остаются неспособными удовлетворить влечение, которое остается ненасытным.
«Заслужить счастье, заслужить хороший объект» — значит рационализировать попытку вернуть себе контроль над ускользающей реальностью, значит продолжать верить, что хороший объект может существовать, что в моих силах заставить его наконец появиться, чтобы продолжать подпитывать хрупкое нарциссическое ядро, ищущее признания.
Следовательно, это могут быть прожитые моменты, которые ментализация обогатит, и именно восполнения непостоянства первичного объекта можно попытаться достичь посредством анализа.
Таким образом, способность быть счастливым зависит для каждого человека от структуры внутренних объектов, связанных с ранним детским опытом, и их способности к воссоединению.
Ребенок — это реальный объект, у которого в начале жизни нет других потребностей, кроме тех, которые его мать может удовлетворить на какое-то время, тем самым мать через свою собственнную зависимость реализует различные способы удовлетворении в идеальном равновесии, из которого может родиться чувство полноты. Материнство дает женщине активную роль в отношениях матери и ребенка, в то время как идентификация с младенцем открывает путь к регрессиям, которые удовлетворяют идентификации с пассивными архаичными тенденциями. Существование материнского счастья, которое раскрывается в отношениях с младенцем, если этому не препятствовали, представляет собой переплетение нарциссических и объектных элементов, которые составят основу интроекций ребенка и в некотором роде определят психический и телесный опыт как опорную точку, как основу для прогрессивной эволюции, а также как маркер для регрессии фантазмов. Регрессия приведет ребенка и взрослого, которым он станет, к воссоединению с реализацией иллюзорной полноты ранних дней.
Счастье матери в общении со своим ребенком является одним из ключевых элементов, определяющих будущую способность ребенка быть счастливым, как подтверждают недавние исследования.
Помимо элементов удовольствия от отношений на нарциссическом уровне, если мать счастлива, ребенок может поздравить себя с тем, что он создал счастливую мать, что сделал ее счастливой, он может гордиться собой и даже достаточно любить себя, он может ощущать себя хорошим объектом, который, следовательно, будет иметь силу создавать другие хорошие объекты.
Всемогущий ребенок воображает, что он создает объекты мира, чтобы защититься от своего изначального бессилия.
Не будем забывать, что для того, чтобы мать могла проецировать себя и отдавать себя в этих сложных отношениях, она должна не только получать поддержку от окружающих, но и сохранять свое собственное пространство фантазий, подпитываемое окружающими, что позволяет ей обращаться к своим мечтам и фантазиям о воссоединении с собственными либидинальными инвестициями, от которых ей пришлось отказаться, чтобы удовлетворить потребности ребенка. Сам ребенок при этом не должен оказаться в ситуации, когда функции наполнения либидинальных инвестиций матери возложены исключительно на него. Наши нарциссические способности, наша власть над миром физически и психически проверяются на наших первых объектах любви.
Их способность выживать перед лицом нашей ненависти и смягчать ее будет иметь решающее значение для нашей самооценки, то есть для нашей способности верить в себя и, следовательно, для нашей способности ждать будущего момента, когда наше бессилие больше не будет препятствием для достижений.
Эту веру можно реализовать, только если ее разделяют. Верить в эту встречу в одиночку, воображать ее, сублимировать ее и, следовательно, ждать ее — это тщетный и тяжелый для психики процесс, который обволакивает отчаявшееся ядро. Совместная вера в это, разделение этого пространства веры с самого начала жизни позволяет подавлению быть эффективным за счет бессознательной вины, которая исцеляется в движении объединения, ведущем «Я» к его зрелости. Когда первые встречи проходят неудачно, мозг пытается осмыслить случайное и бессмыссленное, изобретая паллиативы для этой болезненной и нарциссически разрушительной реальности. Возможны два пути: либо чувствовать себя ответственным, либо приписать эту реальность идеализированному существу, имеющему загадочный проект и, таким образом, утратить все шансы на выживание, — вот одна из причин, по которой люди изобретают своего Бога. Чувствуя себя ответственным, как это случается, к примеру, с жертвами нападений, ребенок не только пытается придать смысл случайному, но и благодаря активации своего чувства вины — чувства вины, функция которого необходима для противостояния потенциально травмирующим ситуациям и восстановления после них — пытается вернуть себе место действующего субъекта, тем самым избегая беспомощности.
Можно рассматривать счастье как аффективное состояние, которое включает в себя внутреннюю организацию, порождающую чувство всемогущества и нарциссического триумфа, характеризующуюся состоянием завершенности и в этом смысле отличную от удовольствия, в то время как эмоция вызывается событием и опытом отношений.
Создание несоразмерного идеала, который остается расщепленным, сохраняющаяся ложная самость, синдром самозванца свидетельствуют о попытке компенсации и, следовательно, о сепарации между пережитым опытом (плохим пережитым опытом, плохим интернализованным объектом) и фантазмом (хорошим воображаемым опытом, хорошим идеальным объектом). Какая иная судьба возможна: хаос бессмыслицы или попытка осмыслить этот опыт нужды и страдания, который лишает ребенка не только чувства безопасности, но и ощущения себя хорошим человеком, способным создавать хорошее и, в частности, счастливую жизнь?
Способность быть счастливым зависит для каждого человека от структуры внутренних объектов, связанных с ранним детским опытом, и их способности к воссоединению.
Какая иная судьба, кроме чрезмерности и излишеств, существует для нарциссизма, вынужденного подпитывать себя самого, поскольку он лишен эмоциональной подпитки первичного объекта? Более болезненный, но и более сконструированный вариант, который приводит к чувству, что ты недостоин счастья, и что следует вылезти из кожи вон, чтобы его заслужить? Попытка защититься от ощущения отсутствия рационализируется в форме чувства изначальной несправедливости. Эта защитная нарциссическая конструкция проявляется через способность переносить страдания в отношениях — не через мазохизм или стремление к саморазрушению, но через необходимость обеспечить выживание нарциссического ядра, выживание жизненно важной инвестиции в надежду, веру в то, что мне в конце концов удастся создать достаточно хороший объект. Как можно надеяться на исцеление раненого эго, которое удерживалось в неспособности к самоисцелению некомпетентным, несостоятельным или первертным первичным объектом, неспособным быть удовлетворенным или удовлетворять? Всемогущий ребенок воображает, что он создает объекты мира, чтобы защититься от своего изначального бессилия.
Если иллюзия изначальной полноты подпитывается несоразмерным воображением из-за реальных недостатков первичного объекта привязанности, она становится еще более мучительной, и мы можем утверждать, что доступ к амбивалентности Я и объекта блокируется, оставляя в действии тираническую динамику идеала, которая обуславливает расщепление.
Разочарование, которое является необходимой фазой доступа к амбивалентности, не может быть структурировано. Нельзя атаковать недостаточно хороший объект, слишком велик страх его уничтожить. Ненависть, не смягченная либидо объекта, остается потенциально смертельной. Нельзя выразить ненависть, не уничтожив объект, и невозможно ее сдерживать, не уничтожив субъект! Ненависть необходимо разрядить, вывести наружу в различных формах: от разрядки через поведение или действие до навязчивого повторения. И на протяжении всей жизни страх перед собственной агрессивностью, то есть перед своими влечениями, своими желаниями, своим любопытством, своим аппетитом… этот страх остается активным (как в случае спациентами, которые приходят на сеанс, чтобы «опорожнить свой мешок», «все вывалить»).
Счастье матери в общении со своим ребенком является одним из ключевых элементов, определяющих будущую способность ребенка быть счастливым, как подтверждают недавние исследования.
Наши нарциссические способности, наша власть над миром физически и психически проверяются на наших первых объектах любви. Какая иная судьба, кроме чрезмерности и излишеств, существует для нарциссизма, вынужденного подпитывать себя самого, поскольку он лишен эмоциональной подпитки первичного объекта?
Как можно оправдать неудачи объекта, если на него невозможно напасть, рассердиться на него? Если объект должен оставаться идеальным, то именно субъект ставит под сомнение свою собственную ценность: «Заслуживаю ли я того, чтобы меня любили?». Как осмыслить нелюбовь, непостоянство, отсутствие благосклонности... Как придать смысл несостоятельности первичного объекта, как отказаться от этой встречи, от этого творения, как отказаться от стремления к изначальному фантазму, столь необходимому для защиты ядра существа?
Госпитализм свидетельствует о жизненной силе, которая оживляет маленьких людей с самого рождения — силе, которую необходимо мобилизовать, прежде чем придется сдаться и смириться с головокружительным и психотическим одиночеством отчаяния Hilflosigkeit. Аналогичным образом, опыт «Непроницаемое/неподвижное лицо» подчеркивает ужасающее горе малыша, столкнувшегося с материнским объектом, ставшим холодным и отстраненным.
Женщины, пережившие или продолжающие переживать плохое обращение, также очень много говорят о том, как они пытались поверить в «воскрешение» хорошего объекта, любящего супруга, каким они его описывали в начале отношений. Может быть, став более «добрыми», более «послушными», они заслужат того, чтобы вновь увидеть хороший утраченный объект, способный поддерживать иллюзию того, что они не одиноки в этом мире?
Как далеко простирается вера! До веры в воскрешение идеализированного объекта, до отказа от разочарования, до отрицания реальности перенесенного жестокого обращения, до сохранения слепой веры в свое всемогущество, которое позволило бы создать хороший объект.
Наши мысли обладают терапевтической силой, поскольку они компенсируют несовершенства реальности. Этот адаптивный навык позволяет людям частично избегать ограничений физического мира; с помощью мысли мы можем регулировать свою психическую активность перед лицом жизненных событий, тем самым влияя на их воздействие на наше равновесие. Роль аналитика заключается в поддержке этой терапевтической силы посредством поддержки мыслительного аппарата — вокруг конкретного, инкапсулированного содержания или в более общем плане — чтобы не только вернуться назад по ходу жизненной истории, но и присвоить эту историю, сделав ее проектом, намерением.
Помимо психического удовольствия от совместного размышления, путь регрессии к точкам фиксации, опорным точкам моментов удовлетворения влечений, удовлетворяющих первичную потребность преодолеть архаичный страх отчаяния Hilflosigkeit, пережитых, интроецированных, моментов которые оставили след, позволяет использовать их для закрепления нового опыта.
При наличии травматических событий, блокирующих направленные в прошлое пути к детскому опыту, аналитик попытается выявить эти препятствия, чтобы вернуться через ассоциации к инкапсулированным чувствам, вспомнить их в пространстве переноса и вновь задействовать способности человека проецировать себя для воссоединения в реальном пространстве.
Жизнь может вносить изменения на этом пути, но с помощью аналитика дело пойдет успешнее в более или менее долгосрочной перспективе, потому что «бессознательное живо, способно развиваться... оно доступно воздействию жизненных событий» [Фрейд, Метапсихология, «Бессознательное»]. Ощущение счастья — это также возможность для перемен; оно создает новые точки укоренения, которые, конечно, менее прочны, но все же вполне реальны, и которые позволяют нам снова поверить в то, что мы этого заслуживаем. След счастья трансформирует что-то в человеке и его убеждениях. Как часто нашим пациентам нужно, чтобы мы вместе с ними поверили в возможность встречи, которая является главным источником самого длительного счастья! Совместная вера и поиск в работе исцеления Эдиповых или более архаичных точек укоренения позволяют надежде постепенно трансформироваться в опыт. Горевание по иллюзиям могло бы в этом случае породить реальность.
Важной частью работы аналитика являются периодические попытки поставить себя на место пациента, проявить эмпатию и отступить назад, чтобы подумать и понаблюдать за аналитической парой, возможно, с позиции третьего.
Для этого требуется время: время разочарования, которое включает в себя осознание и проработку составных элементов негативного переноса и которое сообщает, что сепарация будет возможна, это есть время установления взаимного доверия. Мне кажется, что миф об Орфее может проиллюстрировать этот поиск воссоединения и его опасности: погружение в глубины души, нахождение там следа уникального и существенного объекта любви, желание схватить его слишком быстро из страха снова потерять... Оглядывание на прошлое, неспособность напитать будущее интроекциями, которые его отметили, неспособность уделить время осознанию или разработке аффектов и их репрезентаций... Вся эта динамика может привести — в мифе и в жизни — к утрате навсегда возможности воссоединения со своими внутренними объектами любви.
