PDF
Лу Андреас-Саломе, одна из первых психоаналитиков, однажды написала: «Аналитику тяжело забыть своего бывшего анализанда именно из-за неповторимого спектакля, который тот для него разыграл» [1]. Этот своеобразный иммерсивный театр сложен для понимания «здесь и сейчас», но, благодаря супервизии и вдумчивой работе со случаем, многое становится понятным и осознанным. Случай из практики я попытался связать с пьесой русского классика Л.Н. Толстого, что позволило получить еще один взгляд на психоаналитический процесс.
ЖЕЛАНИЕ БЫТЬ ПЕРВОЙ
Пациентка А., молодая женщина, пришла в анализ несколько лет назад, находясь в отношениях с мужчиной старше почти на 5 лет. В течение первого года анализа она приносила подготовленные темы, словно готовилась к урокам, пытаясь контролировать ход сессий и аналитика, справляясь со своей сепарационной тревогой, которую проживала в длительном расставании с мужчиной. Только в начале четвертого года анализа пациентка начала проявлять свои чувства, когда из-за невроза переноса и невозможности говорить о своих чувствах предпринимала попытки завершить анализ. И каждый раз оставалась, по ее словам, это помогало ей преодолеть напряжение и получить разрядку, а также приносить на сессии новый материал.
Профессиональная психоаналитическая этика не предусматривает раскрытия в анализе того, что происходит в другом психоаналитическом процессе. Тем самым аналитик может чувствовать себя заложником ситуации, что может ассоциироваться с «мертвым отцом» или живым трупом в кабинете.
Через 2 года с момента начала анализа А. на сцену психоаналитического театра вышла новая пациентка В. В ее городе проживает один из моих первых супервизоров, а также несколько коллег, которые могли бы направить нового пациента ко мне в анализ. О пересечении я узнал не сразу. Спустя год пациентка В. поделилась со своей подругой, пациенткой А. тем, что влюблена в аналитика, что анализ ей помогает и вызывает в ней много чувств и переживаний. И если ее подруга была первым ребенком в семье, то она вторым. И второй или, другими словами, следующей она была и в анализе.
Несмотря на мои интерпретации в ответ на ее темы тайн, секретов, дружбы, она так и не приносила свою подругу в анализ. Первая пациентка много размышляла в анализе, со временем она начала связывать события детства и настоящее, видеть реальных родителей и часто приносить сновидения. А вторая пациентка так и осталась в режиме ожидания, ее нужно было развлекать, убаюкивать и словно приносить новые игрушки. Перебирая записи после супервизий второго случая, я наткнулся на фразу, которая внесла много ясности и понимания: «Не нужно будить «мертвую мать», а труп отца можно отрыть». Это меня натолкнуло на размышления о пьесе Л.Н. Толстого. Профессиональная психоаналитическая этика не предусматривает раскрытия в анализе того, что происходит в другом психоаналитическом процессе. Тем самым аналитик может чувствовать себя заложником ситуации, что может ассоциироваться с «мертвым отцом» или живым трупом в кабинете. Именно так я периодически себя чувствовал. Оба случая связывает тема болезненного, слабого, временами беспомощного и обесцененного матерью отца, неспособного разделить диаду мать-ребенок.
ПСИХОАНАЛИТИЧЕСКАЯ ПЬЕСА
Возвращаясь к теме «живого трупа» в кабинете, следует упомянуть и связь с одноименной пьесой Л.Н. Толстого. Примечательно, что пьеса русского классика была написана в 1900 году, но была опубликована только после его смерти в 1911 г., так как в основу текста легла реальная история с узнаваемыми персонажами. Можно предположить, что автор был в похожей со мной ситуации. Да и сам сюжет довольно символический. Пьеса, по мнению критиков, мучительная во многих отношениях. Мучительная для зрителя или читателя, и для персонажей. Кажется, автор тоже был не особенно удовлетворен результатом: Л.Н. Толстой оставил пьесу в черновиках, ее принято называть неоконченной. Как это похоже на анализ второй пациентки.
Образ «мертвого» или мертвецки пьяного отца прочно вошел в психическую реальность.
Пьеса Л.Н. Толстого обнажила суровые реалии последствий нарушения брачных обязательств. Для того, чтобы развестись, нужно умереть или попробовать притвориться мертвым. В семейной истории родителей двух пациенток развод был невозможен, хотя отношения себя уже изжили. И образ «мертвого» или мертвецки пьяного отца прочно вошел в психическую реальность. Выбирая аналитика-мужчину, они сознательно хотели понять, что не так в их реальных отношениях с мужчинами, но на самом деле в их случае все дело не в папе, а в маме. И развитие анализа с первой пациенткой А. развернуло это в виде конфликтных ситуаций и агрессии, направленной на мать, а не на аналитика. Возможно, это будет следующим этапом. Пациентка В. так и не подошла к агрессии близко, заморозив, умертвив аналитика и сам анализ.
В ПОИСКАХ ОТЦА
Темой убийства отца З.Фрейд был озадачен и озабочен всю свою жизнь. Он признавал, что «Толкование сновидений» — это «часть моего собственного самоанализа, моя реакция на смерть моего отца, то есть на самое важное событие, самую горькую потерю в жизни человека» [3, c. 8]. В этой основополагающей работе З.Фрейд посвятил целую главу одному типу снов: «Сновидения о смерти близких людей». Желания, представленные во снах, не всегда относятся к настоящему. Желания прошлого следует рассматривать сквозь призму детских представлений. Для детей смерть мало связана с тем, как её понимают взрослые: «детское представление о том, что значит быть «мертвым», почти не имеет ничего общего с нашим пониманием, кроме самого слова» [3, c. 231]. Он продолжает, говоря, что сны о смерти родителей чаще всего относятся к родителю того же пола, что и сам сновидец. Обращение к греческой мифологии напоминает пример Кроноса и Зевса. Наконец, З.Фрейд даёт первую формулировку комплекса Эдипа, освещая смысл трагедии Софокла. Он добавляет, что, насколько мы можем быть уверены, сны об исполнении желаний выражают наши бессознательные желания: «Мы живём в неведении этих желаний» [3, c. 241].
Феномен «мертвый отец», равно как и «мертвая мать», рассматриваются исключительно через призму психической жизни, когда реальный отец не выполняет свою функцию — создавать границы между матерью и ребенком.
А. Грин в статье «Конструкция потерянного отца» указал, что «Фрейд осознал, что сделал значительное открытие — фактически краеугольный камень своей теории,— который позже назвал «Vaterkomplex» («комплекс отца»). Он был так убеждён в его значимости, подтверждённой клиническим опытом, что стремился утвердить свою теорию, опираясь не только на желания. Можно вспомнить отца Человека-крысы, уже мёртвого, которого пациент воображал стоящим за дверью, пока он мастурбировал перед зеркалом» [2].
Тема смерти отца, или мертвого отца, является одной из центральных и актуальных тем классического и современного психоанализа. Стоит отметить, что феномен «мертвый отец», равно как и «мертвая мать» рассматриваются исключительно через призму психической жизни, когда реальный отец не выполняет свою функцию — создавать границы между матерью и ребенком.
Я попробовал поисследовать клинический материал через фрейдистский подход к проблематике Эдипа и иллюстрировать посредством нарратива пьесы Л.Н. Толстого. Эта работа позволила поразмышлять о случае по-новому, в нем появилась жизнь, и в этом сила психоанализа. Многое исследовалось и исследуется в личном анализе, и новый материал пациентки А., а также другие клинические случаи видятся уже по-другому. Открываются перспективы, позволяющие работать и с новыми пациентами, для которых феномен потерянного или «мертвого» отца актуален.
ЛИТЕРАТУРА
- Андреас- Саломе Л. Мой Ницше, мой Фрейд. / Пер. с немец. М.: Алгоритм, 2016. — 334 с.
- Грин А. Конструкция потерянного отца. / Пер. Бергер Я., Лукашова О., Дударева Е.,ДемчукО. https://psychic.ru/articles/modern/modern49. htm?ysclid=melr7fixrc458028044
- Фрейд З. Толкование сновидений. СПб.: Питер, 2018. — 576 с.
