PDF
Психоаналитическое лечение, как совместная деятельность, которую аналитик предлагает пациенту, требует значительных усилий и достигает своих результатов через регрессию. В психоанализе регрессия — это защитный механизм, при котором человек обращается к более ранним, менее зрелым и более простым формам поведения, которые, как ему кажется, обеспечивают безопасность и комфорт в стрессовой ситуации. Именно сеттинг в психоанализе позволяет распознать регрессию и контейнировать ее.
Хочу процитировать слова Горацио Этчегоена:
«Возможно самый проблемный аспект теории терапевтической регрессии состоит не в том, что благодаря ей спонтанный терапевтический процесс предстает артефактом, но в том, что она, объясняя, как начинается анализ, ничего не может сказать о том, как он завершается «.
Есть народная мудрость, которая гласит: «Многое можно понять о человеке по тому, как он прощается и уходит».
На протяжении психоаналитической терапии, которая длилась чуть больше 6-ти лет, пациентка уходила и возвращалась несколько раз, пока в январе этого года мы не приняли совместное решение о завершении терапии.
Эта работа проходила сложно. Я делала сообщения о ней на нескольких конференциях. По моим предположениям, можно было отнести Арину к психосоматическим пациентам. В ее детстве, наполненном трагическими событиями, отсутствовал «контейнирующий объект».
Д.Либерман в своей книге «От тела к символизации» пишет: «Так как основное внимание уделялось «реалистическому Я», обращенному во внешний мир, требования и потребности телесно-эмоционального игнорировались и презирались, а страдающие и не удовлетворенные аспекты проецировались на внешний объект. Характерные особенности объектных отношений не дали психике измениться и научиться использовать более сложные и разнообразные коды.».
Почему человек заболевает? Симптом заполняет пустоту, образованную отсутствием первичного опыта общения с объектом, с собственным телом и с собственным эмоциональным Я. Эго отчуждается и тонет в глубине внутреннего мира, а именно в органе, которому суждено заболеть. Сюда сбрасываются отсеченные страдающие аспекты Я в деструктивном взаимодействии с танатическими персекуторными объектами. В результате жестоких и массивных проективных идентификаций орган становится областью непереваренных садистических отношений, означающих риск телесного суицида.
Д.Винникотт, на которого ссылается Д.Либерман, настаивает на диссоциации тела — психики у таким образом организованных пациентов и именно по этой причине называет их «психосоматическими». Соматический симптом представляет собой попытку восстановить психосоматическое единство, которое было нарушено с целью защиты. Арина начала искать психотерапевтическую помощь в тот момент своей жизни, когда ей поставили под вопросом диагноз онкологического заболевания в области гинекологии. За 2 года до этого у ее старшей дочери обнаружили лимфому, и Арина приложила очень много усилий к излечению дочери. Дочь преодолела тяжкий недуг, вышла замуж и забеременела. Предыдущий психотерапевт Арины через полгода их совместной работы остановила терапию с заявлением о том, что перестала выдерживать то, о чем говорила Арина. Ко мне она пришла, потерянная и обескураженная, по рекомендации моей бывшей пациентки, которая меня рекомендовала словами: «Эта не бросит».
Соматический симптом представляет собой попытку восстановить психосоматическое единство, которое было нарушено с целью защиты.
Значение этих слов для себя я поняла только спустя время, когда происходили разрывы в терапии. Иногда я это чувствовала, как аванс, иногда как шантаж, а иногда — как стимул к продолжению работы.
Первый уход Арины был через 1.5 года работы. В течение этого времени умерла ее мать от рака груди, Арине сделали гинекологическую операцию. Она заявила, что я требую ее развода с ее мужем, оказываю на нее давление, фокусируя внимание на их внутрисемейных отношениях. Ей это надоело — она приняла решение уйти, и это — последняя сессия. Ее не интересовало, что я по этому поводу думаю.
Вернулась она месяцев через 5-6. Ее младший сын тяжело заболел. Это время в его жизни пришлось на послеразводный период и подготовку к защите диссертации в области медицины.
Ее возвращение должно было показать мне, что я выступаю помогающей фигурой. Второй раз она ушла после того, как пропустила сессию из-за того, что «просто забыла». После моего напоминания о том, что у нас все-таки назначена сессия, выслала деньги и замолчала. На следующую сессию не пришла.
Я была серьезно фрустрирована. Проще сказать — взбешена.
«Немыслимое знакомое» пронизывает всё бытие человека, выражаясь через предположения о природе бытия и отношений, оставаясь при этом неизвестным.
Это был период, когда, как мне казалось, все в ее жизни стало налаживаться и, наконец, как я думала, мы сможем погрузиться на более глубокий уровень понимания устройства ее психики. Но не случилось. Судя по всему, ей непереносимо было благополучие и уравновешенная жизнь. Основная моя мысль — я нужна для того, чтобы трансформировать неперевариваемые ею ужасы, как в ней самой, так и в жизни ее детей. К тому моменту я начинала догадываться, как много она проецирует в них и в своего мужа. Проявлялась такая очень слитая семейная система. В момент, когда становится легче в плане жизни и намечается тенденция к сближению в терапии, она уходит. В моей голове проносились тезисы Мелани Кляйн о зависти и отсутствии благодарности и цитаты из Д.Либермана и К.Болласа.
Я была уверена, что это — не конец терапии. Я помнила, в в книге Д.Либермана написано, что болезнь не бывает вызвана какой-то одной ситуацией. Среди наиболее явных факторов — выстраивание жизни по принципу исполнения требований и подчинение тираническому объекту, находящемуся в паразитических эмоциональных отношениях или в институции, или в системе с жесткими правилами.
В психоанализе есть определенные правила: ходить, говорить, платить. У Арины были свои представления о процессе. Однажды она сказала: «Зачем я должна о вас заботиться и кормить вас моими словами?».
Арина служила своей семейной системе. Это были не только ее муж, дочь с ее мужем и сыном, еще и сын и жена (уже бывшая) сына. Она очень тяжело переживала события в семьях своих двух сестер и племянниц. Незадолго до ухода мы начали обсуждать горевание смерти матери и, как оказалось, запоздалое горе по смерти отца, которая была 15 лет назад. Обдумав все это хорошенько, я написала СМС, в котором предложила сделать каникулы на 1.5 месяца вокруг Нового года и назначила дату для очередной встречи. Арина пришла в назначенный срок. Официально она заявила мне, что вернулась накануне того, как приняла решение сделать пластическую операцию лица со словами: «Мне надо с кем-то об этом поговорить.». Она нравилась себе внешне в определенном возрасте. Именно на тот ее возраст пришлась смерть отца. И перед смертью он просил ее приехать к нему, а она не смогла.
Есть надежда, что однажды то, что недоступно познанию, станет познанным, и это можно будет забыть или перевести в другую часть психики.
Арина уже могла принимать мои интерпретации. Мы смогли найти связки между этими событиями — горевание по отцу и решение сделать пластическую операцию лица именно в данный момент. Операция прошла успешно, но выздоровление было длительным.
Жизнь продолжалась день за днем. Наша работа тоже. Все это время мы встречались 1 раз в неделю, только перед операциями Арины я настаивала на второй встрече в неделю, чтобы хоть как-то успеть найти смыслы и связи. Как только Арина восстанавливалась, она переходила на 1 встречу в неделю. Третий этап работы был посвящен тому, чтобы помочь Арине справиться с ее переживаниями по поводу второй беременности дочери. Дочь вынашивала второго сына. После того, как он родился, Арина сообщила о том, что хочет завершить анализ, причем она сделала акцент на том, что в этот раз хочет уйти «по-человечески», не убегая и «не убивая» того, с кем прощается.
Описание последней встречи с Ариной я хотела бы сделать, сменив покаянный тон с коннотациями неуспеха и фрустрации на тон «печаль моя светла». В переформатировании стиля мне помог чат GPT.
Итак, завершение психоаналитической работы — это не просто прекращение встреч, а глубокий и многомерный процесс, который может быть наполнен потенциальными кризисными ситуациями. Мой опыт работы с Ариной, длившийся шесть лет и завершившийся в начале февраля 2025 года, ярко иллюстрирует сложность и глубину момента выбора: завершать аналитическую работу или продолжать. Этот случай стал для меня пространством столкновения с терапевтическим тупиком, проблемами переноса и контрпереноса, а также с тем, что К. Боллас называет «немыслимым знакомым».
Одной из самых ярких иллюстраций терапевтического тупика в случае Арины стало её молчание на завершающей сессии. Она сидела, тонко улыбаясь «блаженной улыбкой Моны-Лизы», и её молчание было настолько плотным, что его невозможно было преодолеть. В этот момент я ощутила полное отчаяние, понимание того, что «все пропало», «ни меня нет, ни пациентки нет, ни общего поля нет». Это состояние сопровождалось внутренней «песней»: «Ну вот и все», которая для меня символизировала полный коллапс нашего взаимодействия. Ранее Арина активно выражала себя через вокал, пела песни на английском языке, присылала мне видеозаписи, и перевод текстов давал мне хоть какую-то возможность осознавать её психическое состояние, лейтмотивом которого были безысходность, тоска, горе по потерянному любимому. Теперь же она была недоступна для контакта. Именно в этом молчании и моём внутреннем отчаянии я увидела проявление проективного отождествления, о котором пишет Т.Огден. Он определяет его как процесс, при котором «чувственные состояния, соответствующие бессознательным фантазиям одного лица (проектора), зарождаются в другом лице (реципиенте) и им же обрабатываются». Арина, как мне кажется, поместила в меня фрагменты своего «Я». Она эвакуировала фрагмент своего «Я» в меня при помощи сильного волнения, и, возможно, это были те аспекты её самой, которые она хотела сохранить в безопасном месте. Я осознала, что Арина «как будто стала своей уснувшей после родов матерью», передав мне «все чувства отчаяния и потерянности, почти омертвелости себя самой в тот младенческий период». Мне понадобилось время, чтобы осознать эту динамику. Ключевым для понимания этой динамики стало обращение к концепции К.Болласа о «немыслимом знакомом». Это вид знания, который не осознан психически и не является в сновидениях или воображении. Это «опыт встречи унаследованной предрасположенности… с материнским процессом, в ходе которого чувства, а также предрасположенности и структура Эго обсуждаются матерью и ребенком». «Немыслимое знакомое» пронизывает всё бытие человека, выражаясь через предположения о природе бытия и отношений, оставаясь при этом неизвестным. У Арины, несомненно, был такой опыт, который она не могла понять и сохранила как форму состояния «Я в отношении объекта». Этот опыт был обусловлен её ранней травмой: её мать родила её в 17 лет, пережила послеродовой психоз и спала круглые сутки в первые три месяца жизни Арины. Девочкой занимался отец, поднося её к груди спящей матери, и Арина не плакала. В полгода Арину отдали бабушке, а мать поместили в психиатрическую клинику. Надо отметить, что мать восстановилась. Родила в этом браке через 10 лет еще двоих дочерей. На долю Арины выпало воспитывать сестер.
Маниакальные защиты являются попыткой избежать работы горя и репарации. Вместо того, чтобы переработать вину и печаль, связанные с осознанием своей агрессии по отношению к любимым объектам, индивид пытается «перепрыгнуть» или «отменить» эту боль, создавая иллюзию контроля и всемогущества.
Эти события, недоступные пониманию младенца, одновременно вызвали тревогу и стали определяющими в её жизни. К.Боллас назвал этот процесс консервативным, а событие — внутренним объектом, цель которого — «сохранение (консервирование)
опыта в неизменном состоянии». Я осознала, что Арина, неся в себе эти «отколотые фрагменты личности матери», была вынуждена поддерживать некий элемент этой личности в своём взаимодействии со мной. Её психика, оставшаяся «в лохмотьях» из-за того, что родители «украли некоторую часть её сознания», проявляла это через настроение, порождённое ранней утратой и чувством серьёзного ущерба. То, что невозможно было помыслить, нашло свой отклик в её теле — на последней сессии Арина сообщила о начавшейся бессоннице, которую я интерпретировала как альтернативу непрерывному сну её матери после рождения и её вечному сну после смерти. Есть надежда, что однажды то, что недоступно познанию, станет познанным, и это можно будет забыть или перевести в другую часть психики. В нашем же взаимодействии это только разыгралось, как первый этап к осознанию, но без дальнейшей вербализации и осознания в силу отсутствия времени (с предполагаемым эффектом, что все равно все бесполезно, как повторение жизненного опыта).
В контексте этого случая также актуально рассмотрение маниакальных защит Д. Винникотта, тесно связанных с кляйнианской депрессивной позицией. Д.Винникотт
Психоанализ — это времязатратное предприятие, поскольку и от аналитика, и от анализанта требуется начать мыслить немыслимое знакомое.
видит маниакальные защиты как способ избегания боли и тревоги, присущих депрессивной позиции. Арина, вероятно, использовала эти защиты для отрицания зависимости, вины, печали и ответственности, возникающих при осознании амбивалентности. Её молчание и «блаженная улыбка» могли быть проявлением отрицания внутренней реальности, попыткой не признавать болезненные аспекты своего внутреннего мира, связанные с агрессией и её последствиями. Чувство «всемогущего контроля» и «презрения» могли служить обесцениванию объекта (в данном случае, меня, аналитика), чтобы «потеря» не была столь болезненной. Её активность и насыщенная событиями жизнь, о которой она сообщила на последней сессии, также может быть расценена как «побег во внешнюю реальность» — избегание внутренних конфликтов путём чрезмерной активности, чтобы не сталкиваться с внутренней болью. Бессонница, хоть и болезненная, могла служить отрицанием ощущений депрессии, замещая тяжесть и грусть на противоположные ощущения, позволяя избежать переживания горя и потери теперь уже завершения терапии. Д.Винникотт подчеркивает, что маниакальные защиты являются попыткой избежать работы горя и репарации. Вместо того чтобы переработать вину и печаль, связанные с осознанием своей агрессии по отношению к любимым объектам, индивид пытается «перепрыгнуть» или «отменить» эту боль, создавая иллюзию контроля и всемогущества. Трудности Арины в переходе к депрессивной позиции могли быть вызваны чрезмерно сильными параноидными страхами, усугубленными ранней травмой и недостаточно «хорошей» материнской заботой, а вернее сказать, ее отсутствием, не говоря уже о жестоком обращении матери к Арине до ее подросткового возраста. Отец не был тем, кто мог разделить мать и дочь и дать ей пространство для самостоятельного развития, с его стороны было много соблазнения, хотя, по словам самой Арины, благодаря ему она получила высшее образование, уже будучи замужем и имея двоих детей, и стала заниматься тем, о чем мечтала. В её случае маниакальные защиты послужили мостом, чтобы избежать полного погружения в депрессивную боль. Однако, как отмечает Д.Винникотт, если эти защиты становятся ригидными, они препятствуют полноценной работе депрессивной позиции, и человек не учится справляться с потерей, виной, горем и не развивает способность к истинной репарации.
Хотя анализ с Ариной завершился по обоюдному согласию, у меня есть понимание, что многое осталось «за кадром». Этот случай подчеркнул для меня важность глубокого понимания переноса и контрпереноса, а также того, как ранние травмы могут проявляться через «немыслимое знакомое» и влиять на способность пациента к интеграции и завершению аналитической работы. Я сожалела о том, что на той сессии не было пространства для обсуждения чувств, которые испытывали мы обе. Арина как бы разыграла то невыразимое горе в момент недоступности матери, которое она несла через жизнь, а я была обезоружена тем, что на мои вопросы о состоянии Арина не могла отвечать из того состояния, в котором пребывала.
Я вспомнила еще один эпизод из жизни Арины. Ее мать умирала в другом городе. За ней ухаживали по очереди 2 младшие дочери. Арина звонила часто и разговаривала с матерью последний месяц ее жизни. По словам сестер мать была более доступна после этих бесед. Однажды мать начала просить у нее прощение за то, что была недостаточно внимательна к ней: «Я виновата перед вами, девочки мои». Арина ждала от матери слов, адресованных только ей. Но этого так и не произошло. Может быть, Арина и от меня ждала каких-то особых слов. Я уже ничего об этом не узнаю. Наверное, это была единственная сессия за время нашей работы, на которой я почувствовала себя отдельным человеком, а не контейнером для проективных идентификаций и отщепленных частей Арины. Это был трансфер, ранний психотический трансфер, который развернулся в такой немой сцене, без шанса быть названным. Мы обе оказались в эмоциональном оцепенении, что является индикатором диссоциации. Как ее выдержать? Что и как разъединилось, расщепилось, стало совершенно отдельным? В тот момент было переживание, что жизнь и смерть; тело и мышление. Это состояние закончилось, когда за 2 минуты до завершения сессии Арина очнулась и стала вполне себе бодрым голосом говорить слова благодарности. Это обескураживало еще больше. Слова были правильными, но без эмоций, и поэтому не трогали. Формальности были соблюдены. Через некоторое время я подумала о том, что в длительных терапевтических процессах есть шанс добраться до травмы и бессознательных фантазий о всемогуществе. Это является сигналом того, что процесс позволяет пациенту почувствовать себя безопасно и показать свою боль другому, быть принятым в этом состоянии. И как у всего на этом свете есть завершение и конец, то и у переносимости того или иного события тоже есть предел. Наверное, мы обе его достигли в рамках этой работы.
Хочу закончить это сообщение словами К.Болласа:
«Психоанализ — это времязатратное предприятие, поскольку и от аналитика, и от анализанта требуется начать мыслить немыслимое знакомое». Таким образом, анализ отчасти повторяет онтогенез. Диалог матери и младенца в большей степени операциональный (много манипуляций, жестов, прикосновений, запахов, перепадов температур), нежели представленная в языке форма знания. Аналитик, как и дитя, выходящее из младенческого возраста, старается сделать немыслимое знакомое мыслимым знакомым.
ЛИТЕРАТУРА
- Кристофер Боллас. Тень объекта.Психоанализ немыслимого. Изд. Евро-латиноамериканская психосоматическая школа (EULAPS) Когито-центр. Москва 2022
- Этчегоен Горацио Р. Основы психоаналитической техники. Москва.Когито -центр 2020
- Дэвид Либерман От тела к символу. Сверхадаптация и психосоматическое заболевание. Изд. Евро-латиноамериканская психосоматическая школа (EULAPS) Когито-центр 2024
- Томас Огден. Матрица психики. объектные отношения и психоаналитический диалог. Изд.Beta2Alpha 2024
- Дональд В. Винникотт статья « Маниакальная защита» интернет ресурс https:// psychic.ru/articles/somatic/modern56.htm
